:: lost in translation ::.

[hoffmann]

Я часто думаю, что мы уже очень многого не понимаем в нашей же классике. Ушел контекст, ушли характеры, ушли обычаи, ничего не осталось. Ну вот казалось бы - Чехов, сравнительно недавно все происходило, перевода не требуется, характеры узнаваемые. Ни-хре-на.
Тот самый скандальный Минкин из "МК" написал действительно хорошую серию из шести статей о пьесе "Вишневый сад" (1, 2, 3, 4, 5, 6). Очень рекомендую к прочтению. Эх, такой театровед в нем пропал, даже жаль. Ну, ясное дело, в качестве "вольного пенкоснимателя" на жизнь заработать легче - поддал истерики, и готово дело. Впрочем, речь не о том. Несколько цитат для примера я все же приведу.

“Вишневый сад” — пьеса старая, ей 102 года. А о чем она — никто не знает.
Некоторые помнят, что поместье дворянки Раневской продается за долги, а купец Лопахин учит, как выкрутиться, — надо нарезать землю на участки и сдать в аренду под дачи.
А велико ли поместье? Спрашиваю знакомых, спрашиваю актеров, играющих “Вишневый сад”, и режиссеров, поставивших пьесу. Ответ один — “не знаю”.
— Понятно, что не знаешь. Но ты прикинь.
Спрошенный кряхтит, мычит, потом неуверенно:
— Гектара два, наверное?
— Нет. Поместье Раневской — больше тысячи ста гектаров.
— Не может быть! Ты откуда это взял?
— Это в пьесе написано.
ЛОПАХИН. Если вишневый сад и землю по реке разбить на дачные участки и отдавать в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое 25 тысяч в год дохода. Вы будете брать с дачников самое малое по 25 рублей в год за десятину. Ручаюсь чем угодно — у вас до осени не останется ни одного свободного клочка, всё разберут.
Это значит — тысяча десятин. А десятина — это 1,1 гектара.
Кроме сада и “земли по реке” у них еще сотни десятин леса.
...
Это такой простор, что не видишь края. Точнее: все, что видишь кругом, — твое. Все — до горизонта.

И еще. Ручаюсь, что уже лет 80 финал пьесы не понимают ни зрители, ни актеры. А смысл происходящего меняется кардинально.

ЛОПАХИН. Я купил!.. Пришли мы на торги, там уже Дериганов (богач. — А.М.). У Леонида Андреича (у Гаева. — А.М.) было только пятнадцать тысяч, а Дериганов сверх долга сразу надавал тридцать. Вижу, дело такое, я схватился с ним, надавал сорок. Он сорок пять. Я пятьдесят пять. Он, значит, по пяти надбавляет, я по десяти... Ну, кончилось. Сверх долга я надавал девяносто, осталось за мной. Вишневый сад теперь мой! Мой!
Дальше он будет требовать музыки, грозить топором, безобразно орать: “За все могу заплатить!” — и за этим пьяным купеческим торжеством никто не заметит, что он им сказал.
Он купил имение на аукционе и “сверх долга надавал девяносто тысяч”. Долг заберет себе банк, где имение было заложено. Все, что сверх долга, — получат владельцы. Он подарил им девяносто тысяч. (За полторы тысячи можно купить 40 гектаров с домом и прудом.)
...
Не удержался, похвастался; и ждал, что они обрадуются. Ждал всеобщего восторга. В спектаклях это место, эта реплика выглядит репликой дурака. Люди все потеряли и почему-то должны кричать “ура”.
Но если бы зрителю стало ясно, что им, нищим (“людям есть нечего”), свалилось богатство (больше трех миллионов долларов по-нынешнему) — тогда понятно, чему они должны радоваться.

И это - один только Чехов. Одна пьеса.
Бедные классики.