:: Spb., 2003. ::.

[hoffmann]

Бежала кура из палатки до парадного вдоль поребрика, прыгала через какашки, несла с собой шаверму, песок и булку.

Ездили в Питербурх на 3 дня. Итого в числах: спектакль - 1, колоннада Исаакия - 1, новых дружочков - 4, старых знакомых - 1, километров по улицам нагуляно ~ 70 (с рюкзачком весом примерно 4.5 кг), мозолей на правой ноге - 2. Выпито: 3 литра пива, полбутылки виски, 120 гр. водки, 200 гр. горькой настойки "Камчатка". Съедено из достопримечательностей - 1 шаверма. Также при моем содействии со стены похищен плакат, возвещающий про "Разнообразие еврейского танца" в музейоне Рериха.

Последний раз в Питере я был в 87 году прошлого века. С тех пор, конечно, многое изменилось. Первое впечатление -- по городу бестолково отбомбился комбинированными фугасно-мусорными бомбами нетрезвый летчик. Ремонтировать же ничего не стали, закрыв развалины наспех сколоченными коробками, поверх которых налепили огромные рекламные щиты. Что не закрыли, то покрасили. Мусор посбрасывали в каналы, остальное развеяло ветром. Чрезвычайно отважные и нарядные питерские девушки ходят среди всего этого разгрома на каблучках, и радуют глаз весенней свежестью.

Второе впечатление -- петербуржцы очень любят собак с объемистым кишечником и часто их кормят. Ксюха, умильно глядя на лохматую собачку, лежащую у поребрика: "Смотри, собачка устала срать и уснула". Хотя, при почти тотальном отсутствии общедоступных сортиров, не удивлюсь, что над украшением улиц биологическими объектами потрудились и люди (заодно с лошадками).

Пресловутый "Петербург Достоевского" живет на Васильевском острове. Он населен особой породою людей, которые могут там обитать, сохраняя при этом относительную здравость рассудка и не тратя последние деньги на прозак, психиатров, психоаналитиков и психологов.
Зимой я бы там сошел с ума от одной лишь черной сводчатой подворотни с замурованными дверями по обеим сторонам. Ни одного магазина топоров "Раскольников", зато из глубины мрачнейшего желто-серого двора вас может позвать вывеска "Счастливая семья". Вообще, если судить по магазинам, то средний житель Петербурга чаще всего покупает ткани и пуговицы, очки и лекарства, цветы и букеты, мобильники и компьютеры, затем относит все в ломбард и регистрирует сделку у нотариуса. Потом подкрепляется пивом и шавермой, и начинает все сначала.

Интересно, какая такая сволочь придумала возить свадьбы на стрелку Васильевского острова, чтобы бросать бутылки в Неву и бить бокалы о гранитные шары. Брусчатка залита засохшим шампанским, под ногами хрустят осколки.

Пивной ресторан на Крестовском "Карл и Фридрих" -- это нечто. Варят свое пиво, и порции там просто нечеловеческие. Картофельный салат с колбасками подстерегает неосторожных и повергает их в трепет и бездну обжорства, где плач и скрежет ремней на талии.
Взгляд со другой стороны столика.

Продолжение сл.

Comments

[kelaskin.livejournal.com]

Мда, сразу видать трепетное отношение к питерской разговорной специфике.

За три года в москве никак не могу отделаться от "поребриков", "шавермы" и "ларьков" ;)

Кстати, поребрик в действительности есть ни что иное, как ряд кирпичей, уложенных в стену плоскими частями перпендикулярно ее поверхности. Каким образом так случилось, что в Пи так называют бордюр - мне неизвестно по сей день.

Есть соображения?

[kelaskin.livejournal.com]

Васильевский остров, кстати говоря, к "петербургу достоевского" имеет весьма далекое отношение.

Традиционно так называется район Сенной площади. Собственно, сам Достоевский там недалече и тусовался, широко используя в творчестве живописания близлежащих улиц, злачных мест и прочая.

Вообще чтобы это понятие прочувствовать до глубины души - надо попасть в Питер в разгар душного пыльного питерского лета. "Желтого и удушливого", как говаривал Ф.М.

Питерячий холод

[mila-milova.livejournal.com]

Как не возьмусь ехать в Питер, "так зима катит в глаза...". не знаю, почему так получается... Что-то странное в этом... И стужа собачья, и спирт литрами для сугрева - ни для чего больше, и скрючившаяся свернутой метафорой дворцовая площадь, замерзшая, как бомж на московской остановке. И заносы, и Петруша на коне, который, кажется, так застрял в сугробе, что не выбраться ему до весны. Но... но... Что вся эта стужа, если, пробираясь в забытый богом питерский подъезд и умирая от холода каждую минуту, вползаешь в крошечные комнатухи где-нить на Петроградской, синими от стужи пальцами разжигаешь спичку и - в колонку ее. Она вспыхивает, разгарается, колонка шуршит и дает, как корова теплого молока, горячую питерскую воду. И вот ты, почти мертвый минуту назад, погружаешься как Исаак в ванную. И "синева" расплывается, щеки розовеют, уставшее от дрожи тело разогревается. И ты будто спишь, будто плывешь в этом тепле... И не слышишь, как пришел кто-то, хлопнул дверью, потом еще кто-то, потом щами питерскими запахло. И люди в свитерах под горло, и разговоры, разговоры... И в простуженном, ледяном колодце, в который ты выглядываешь через стекло слепого окна, кто-то только что оставил следы и скрылся в дверях подъезда, дверях, которые еще утром тебе казались заколоченными. И ты понимаешь, что там, на крохотной кухне - стоит тебе появиться - люди загудят, пойдут друг за другом хлопать по спине и по плечам, обнимать, спирт опять же (для того же сугрева)... И когда к вечеру ты, совсем пьяный, снова вернешься к тому слепому окну, провожая вереницу друзей-товарищей, выходящих из все той же незаколоченной двери, тебя вдруг осеняет: питерцы - особый народ, они как гномы - знают ходы и переходы в своем городе. Видно, научились они "справляться" со своим городом, приспосабливаться к нему, ублажать его. И город не мучает их, не морозит, город с ними в заговоре. И потому - сделаем шаг в сторону, потому что мы вне этой странной игры, мы не посвящены в их тайны. И, черт возьми, думая так у слепого окна питерской квартиры, чувствуешь, что холод, едва оставивший тебя, снова подбирается откуда-то снизу, от ног, еще пылающих от кипятка колонки...